Амулеты на удачу: девушка вырезает очаровательные фигурки из косточек авокадо



Фигурка, вырезанная из косточки авокадо. | Фото: boredpanda.com.
На первый взгляд, эта оригинальная фигурка выглядит так, будто она сделана из дерева, но в действительности мастер вырезал ее из косточки авокадо. Всевозможные амулеты, тотемы, подвески в этностиле пользуются огромной популярностью в интернет-магазинах. А тот факт, что они еще и выполнены из такого нестандартного материала, только добавляет баллов изготовителю.



Косточка авокадо -
отличный материал для изготовления фигурок. | Фото: mymodernmet.com.
Как-то раз Джен Кэмпбелл (Jan Campbell) обедала сэндвичем с авокадо, и ей в голову пришла мысль о том, что было бы неплохо сделать что-то из косточки фрукта. Несколько дней косточка пробыла в кармане Джен, пока та случайно не поцарапала ее острым предметом. Она попробовала вырезать из косточки фигурку, а когда готовый предмет высох, то стал похож на древесину.




Фигурки, изображающие лесных духов. | Фото: mymodernmet.com.



Тотемы, сделанные Джен Кэмпбелл. | Фото: mymodernmet.com.



Подвески из косточки авокадо и из бронзы. | Фото: mymodernmet.com.

На сегодняшний день в коллекции Джен Кэмпбелл есть фигурки-тотемы, вдохновленные кельтским фольклором, миниатюры лесных духов. Их можно поставить на полку или же носить как подвеску. Изделия из косточек авокадо успешно продаются через интернет-магазины. Сама мастерица считает, что залогом ее успеха стали усердие и скрупулезное внимание к прорабатыванию мелких деталей.




Фигурка в этностиле. | Фото: mymodernmet.com.



Очаровательный тотем из косточки авокадо. | Фото: mymodernmet.com.



Подвеска, сделанная Jan Campbell. | Фото: mymodernmet.com.
Источник: http://www.kulturologia.ru/blogs/140717/35276/

Как обычная безделушка с блошиного рынка стала одним из самых дорогих лотов на аукционе Sothbey`s



Как обычная безделушка с блошиного рынка стала одним из самых дорогих лотов на аукционе Sothbey`s
Можно по-разному относиться к покупкам на блошиных рынках: кто-то отправляется туда за дешевыми безделушками, а кто-то ищет настоящий антиквариат. Однако бывает и так, что купленная за копейки вещь оказывается настоящим сокровищем. Так, англичанка не поверила своим ушам, когда узнала, сколько на самом деле стоит кольцо, которое она купила за 13 долларов, как бижутерию. А у этого ювелирного украшения оказалась просто невероятная история…




История кольца оказалась более интересной, чем предполагалось вначале.

История англичанки, которая пожелала не называть своего имени, уже успела облететь Интернет. На обычном воскресном рынке в 1980-х годах она купила кольцо с массивным камнем. На первый взгляд, обычная безделушка, но на самом деле оказалось, что это украшение имеет историческую ценность.




Алмаз в породе.

По словам Джессики Уиндам, главы ювелирного департамента аукциона Sotheby’s в Лондоне, владелица носила кольцо ежедневно, не задумываясь, ценно ли оно. То, что массивный камень может оказаться настоящим алмазом, женщине в голову даже не приходило. Спустя годы, кольцо попало на глаза одному из ювелиров, и он посоветовал его владелице провести экспертизу, ведь были все основания полагать, что у нее на пальчике красуется огромный алмаз без огранки.

Без особой надежды на положительный результат дама обратилась в экспертный отдел Sotheby’s, каково же было ее удивление, когда кольцо отправили на экспертизу в Геммологический институт Америки, наиболее авторитетный исследовательский центр.




Кольцо, купленное на блошином рынке, оказалось сделанным в XIX веке.

Владелице кольца объяснили, что принадлежащее ей украшение - настоящее сокровище. Алмазы таких размеров в мире можно пересчитать по пальцам. Эксперты установили, что кольцо было сделано в XIX веке, поскольку камень разрезан характерным для того времени способом. Тогда еще мастерство огранки не достигло такого высокого уровня, как сейчас, и поэтому камень не сверкает привычным для бриллиантов образом. Несмотря на особенности обработки, ценность старинного гигантского алмаза в 26 каратов гораздо выше, чем современных камней.




Алмаз гигантских размеров.

Кроме того, что алмаз был сделан в XIX веке, ничего узнать не удалось. Все другие домыслы о том, кому он мог принадлежать ранее, не имеют документального подтверждения. Этот алмаз не мерцает гранями, зато он привлекает тайнами, которые его окружают.




Аукцион Sothbey`s.

Для владелицы кольца и ее семьи такая новость стала настоящим шоком. Вначале эксперты оценили стоимость украшения в 300 тысяч долларов, но во время проведения аукциона оно было выкуплено за 850! Такого никто не мог заранее предположить. Счастливица в одно мгновение негаданно разбогатела, и наверняка это коренным образом изменит ее жизнь!
Источник: http://www.kulturologia.ru/blogs/140717/35270/

Роскошь и шик ар-деко Деметра Чипаруса

Роскошь и шик ар-деко Деметра ЧипарусаСкульптуры Деметра Чипаруса — бронзовые со слоновой костью, «хризоэлефантинные», — пожалуй, можно назвать абсолютным воплощением стиля ар-деко. 

Родился будущий скульптор в Румынии в 1886 году, но уже в 1909 году переехал в Италию, где учился у Рафаэлло Романелли. На этом путешествия для него не закончились, и через три года он эмигрировал в Париж — столицу мирового искусства, продолжив своё обучение в Парижской Академии Изящных искусств. Там он брал уроки у знаменитых мастеров своего времени — Антонина Мерсье и Жана Буше. Но их влияние на формирование художественного стиля Чипаруса оказалось довольно скромным.

Ещё в ранних работах 1910-х годов Деметр начал использовать бронзу с костью. Виртуозно исполненные одиночные или групповые фигурки детей не получили особой популярности. Настоящей же визитной карточкой скульптора, а потом и стиля ар-деко в целом, стали фигуры танцовщиц, в которых были заметны черты египетского искусства. Мода на него распространилась по Европе в 1920-х. Это было связано, очевидно, с тем, что в 1922 году была открыта гробница Тутанхамона, тайны и сокровища которой произвели немалое впечатление на европейское общество, в основном из-за своей экзотичности и богатства. Чипарус даже создал целую серию скульптур, изображающих царицу Клеопатру и так называемых египетских танцовщиц.

Но самым богатым и глубоким источником вдохновения для Деметра Чипаруса, как и для многих других деятелей искусства эпохи ар-деко, несомненно, стал «Русский балет» Дягилева, который вырос из «Русских сезонов» 1908 года.

Основной целью сезонов с самого начала было расширение границ классической хореографии и эксперименты с танцевальными формами. Хореографы, танцоры и композиторы находились в постоянном поиске, создавая всё новые приёмы художественной выразительности в танце и музыке, которые часто казались публике слишком смелыми и авангардными. Именно это и дало повод скульптору для использования сложных, изысканных и утончённых техник, которые наиболее точно могли передать пластику движений танцовщиц балета и сложный рельеф их костюмов. Обычных приёмов, используемых при создании бронзовых скульптур, для Чипаруса было уже недостаточно. И он стал использовать сложные геометрические базы из редких видов камня, полупрозрачные патины, новые лаки по серебряному и золотому фону и слоновую кость для воссоздания лиц и открытых частей тел фигур. Кроме того, многие свои работы Чипарус исполнял не только в бронзе, но и в шпиатре (цинковом сплаве), а вместо слоновой кости использовал ивуарин, так называемую «минеральную слоновую кость». Эти работы были гораздо дешевле хризоэлефантинных фигур, однако от этого не становились менее прекрасными.

Моделями для скульптур Чипаруса часто были конкретные танцовщицы парижской сцены. Например, «Танцовщица с обручем» была создана в 1928 году по образу танцовщицы, примы Оперы Бельградо Руаля, Зули де Бонча, а фигуры скульптурной группы «Персидский танец» носили черты знаменитых танцовщиков русской труппы Вацлава Нижинского и Иды Рубинштейн. Но одной из наиболее знаменитых и утончённых его работ стала «Альмерия», моделью для которой была балерина и хореограф Бронислава Нижинская. Именно её фигура воплотила пластику и драматизм авангардного танца в совершенстве.

Работы Чипаруса были с восторгом приняты парижским обществом, и в период 1920–1930-х годов пользовались просто невероятным успехом. Позднее, с началом Второй мировой войны, когда Париж был оккупирован нацистской Германией, а большинство бронзолитейных мастерских были закрыты, скульптор почти лишился возможности творить. Из этого периода до нас дошли лишь некоторые терракотовые анималистические скульптуры, созданные с 1942 по 1943, которые так и не были отлиты в бронзе. Сам же Деметр Чипарус, лучшие времена которого тогда были уже позади, умер в 1947 году и был похоронен на кладбище Банье в юго-восточной части Парижа.











Олег Шупляк: картины с двойным смыслом

Все любят разгадывать головоломки. Возможно, именно поэтому мы с таким удовольствием разглядываем картины с оптическими иллюзиями. Например, такие, как работы современного украинского художника Олега Шупляка. «Картины с двойным смыслом» — так сам автор называет свои необычные картины, где в одном изображении угадывается другое скрытое. 

Оптические иллюзии — лишь часть творчества Олега Шупляка. Однако именно эти необычные картины привлекают больше внимания. Смотрите сами!









Гнев Нептуна






8 «сказок для взрослых» Тонино Гуэрра

Тонино Гуэрра — писатель, поэт и автор сценариев ко многим фильмам Феллини, Антониони, Тарковского и других выдающихся режиссеров был человеком, который саму свою жизнь превратил в искусство. Например, одним из первых подарков, сделанных им будущей жене Элеоноре Яблочкиной (Лоре, как он ее называл), была птичья клетка, которую он стал заполнять любовными посланиями на итальянском. Лора вынимала записочки и пыталась прочитать, что я написал. С этих записочек началось ее изучение итальянского языка. Он вообще никогда не дарил банальных подарков: мог подарить античный черепок, этрусские бусы, старинное венецианское стекло, но чаще всего — стихи. 

Творил он, казалось, ежеминутно. После него осталось не только множество сценариев, стихов и рассказов, но и коротенькие истории, «сказки для взрослых». В них вроде бы нет ничего фантастического, и в то же время их сюжеты кажутся причудливыми, загадочными и мудрыми, как настоящие сказки. Впрочем, сам Тонино Гуэрра утверждал, что никогда не выдумывает свои истории.

Ожидание

Он был так влюблён, что не выходил из дома и сидел у самой двери, чтобы сразу же обнять её, как только она позвонит в дверь и скажет, что тоже любит его. В голове звучал один вопрос: «Ты меня любишь?»
Но она не позвонила, а он сделался старым. Однажды кто-то тихо постучался в его дверь, а он испугался и убежал, чтобы спрятаться за шкаф...


Ты любишь цветы и рвешь их; ты любишь животных — и ешь мясо; ты говоришь, что любишь меня, — я боюсь тебя....
Тонино Гуэрра


Шахматная партия

Англичанин и русская познакомились на Капри, был у них короткий, но сокрушительный роман. После того англичанин уехал в Лондон, а русская вернулась в свои Бескрайние просторы. Они решили продолжить свою любовь, играя в шахматную партию на расстоянии. Время от времени приходило письмо из России с очередным ходом, и время от времени приходило в Россию письмо с цифрами из Лондона. Между тем англичанин женился, и у него родилось трое детей. И русская счастливо вышла замуж. Шахматная партия длилась двадцать лет. По одному письму раз в пять или шесть месяцев. Пока однажды англичанину не пришло письмо с таким коварным ходом конем, что он съел королеву. И англичанин понял, что этот ход сделала другая персона, чтобы уведомить о смерти любимой...

Тонино Гуэрра о нежности:
— Даже не могу объяснить. Это как будто вас погладила бабочка или присела к вам на плечо.

Иллюзии

Одна русская балерина, которой было 70 лет, и она вела танец в школах, однажды покорила совсем молодого человека своей высокой и еще стройной фигурой. И он последовал за ней.
Тогда она бросилась к дому, чтобы он не смог догнать ее. И взволнованная, тяжело дыша, закрылась в квартире. Молодая дочь спросила, что с ней случилось.
«Удивительная история, — ответила старая мать. — За мной следовал юноша. Я не хотела, чтобы он увидел мое лицо и разочаровался бы моим возрастом. Посмотри в окно, стоит ли он там внизу?»
Дочь подошла к окну и увидела старика, который смотрел вверх.

Тонино Гуэрра о России:
— Когда длинная зима, нужны сказки, чтобы согреться.

Три тарелки

Один крестьянин, когда заметил, что жена ему изменила, велел накрывать стол тремя приборами.
И они всю жизнь ели, глядя на третью пустую тарелку перед ними.

Приходит время, когда начинаешь искать себе в партнеры человека, с которым будешь слушать дождь.
Тонино Гуэрра

Сценарий на 10 секунд

Однажды Тонино Гуэрра поспорил, что напишет настоящий сценарий — с завязкой, развитием и характерами — всего на 10 секунд. И написал: женщина сидит перед телевизором, по которому передают старт космического корабля. Когда начинается отсчет времени — 10, 9, 8, 7, 6... — она начинает набирать номер телефона. На слове «старт» ее соединяют. И она говорит только одну фразу: «Он уехал».

...Не надо выдумывать сюжетов, я никогда не делал этого. Чтобы узнать побольше о том, что меня окружает, я каждый день читаю по четыре-пять газет. Например, недавно прочел в газетке, как вор, только что вышедший из тюрьмы после четырех лет заключения, возвратился домой, и первое, что сделал, — это открыл клетку с канарейкой и выпустил ее. Эти человеческие случаи меня поражают, я вырезаю и вклеиваю понравившиеся истории в большие тетради.
Тонино Гуэрра

  

Фотография

Как-то вечером он стоял в трамвае и вдруг почувствовал, что кто-то тянет его за руку. Молодой солдат уступал ему место как пожилому человеку. Он смутился и сел: такое с ним случилось впервые. Отвернувшись к окну, за которым ничего не было видно, кроме ночной темноты, он вдруг почувствовал весь груз своих лет. С той ночи он заперся в четырех стенах, но они не могли удержать его тоски. Как-то утром он получил письмо из далекого города. Вскрыв его, он обнаружил фотографию старой обнаженной женщины. Без всякой подписи, и пояснений.
Он надел очки и отыскал в морщинистом лице знакомые черты: это была единственная женщина, которую он по-настоящему любил в своей жизни. Зная великодушие своей возлюбленной, он сразу понял смысл ее послания.
Догадавшись о его страданиях, женщина не постеснялась показать ему свое старое тело, чтобы он убедился, что чувства сильнее плоти.

Одиночество тоже компания.
Тонино Гуэрра

Будильник

У одного бедного арабского торговца был только один будильник для продажи, который он выставлял на своем пыльном коврике. Он заметил, что вот уже много дней, как старая женщина интересуется его будильником. Это была бедуинка одного из тех племен, которые движутся с ветром.
«Хочешь его купить?» — спросил он ее однажды.
«Сколько стоит?»
«Немного. Но не знаю, продам ли его. Если исчезнет и он, у меня больше не будет работы».
«Тогда зачем ты выставил его на продажу?»
«Оттого, что это дает мне ощущение жизни. А тебе он зачем? Не видишь разве, что у него нет стрелок?»
«Но он тикает?»
Торговец завел будильник, и послышалось звучное металлическое тиканье. Старуха закрыла глаза и думала, что в темноте ночи могло бы показаться, будто чье-то другое сердце бьется рядом.

Жить надо там, где слова способны превращаться в листья, раскачиваться на ветру или воровать краски облаков. За плечами наших бесед должны стоять изменчивые настроения времен года, отголоски пейзажей, где они происходят. Неправда, что слова неподвластны влиянию шумов и тишины, которые видели их рождение. Мы и говорим иначе, когда идет дождь или при солнце, льющем на язык...
Тонино Гуэрра

Она многое любила

Она многое любила в жизни, но под старость у нее ни к чему не лежало сердце. И все же ее не покидала надежда повстречать на этой земле что-то родное.
Наконец, полюбив собор в Ассизи, она переехала в этот город. Зимними ночами под проливным дождем она выходила с зонтиком на улицу, только чтобы не оставлять в одиночестве своего любимца, бичуемого страшными вспышками молний.
С наступлением весны, являясь утром и вечером, старушка ласков огладила сухие, теплые камни. Это была тихая, не замутненная изменами любовь, продлившаяся до самой смерти.

Владимир Набоков. «Пасхальный дождь»

Владимир Набоков. «Пасхальный дождь»В этот день одинокая и старая швейцарка, Жозефина Львовна, как именовали ее в русской семье, где прожила она некогда двенадцать лет, купила полдюжины яиц, черную кисть и две пурпурных пуговицы акварели. В этот день цвели яблони, и реклама кинематографа на углу отражалась кверх ногами в гладкой луже, и утром горы за озером Лемана были подернуты сплошной шелковистой дымкой, подобной полупрозрачной бумаге, которой покрываются офорты в дорогих книгах. Дымка обещала погожий день, но солнце только скользнуло по крышам косых каменных домишек, по мокрым проволокам игрушечного трамвая, и снова растаяло в туманах; день выдался тихий, по-весеннему облачный, а к вечеру пахнуло с гор тяжелым ледяным ветром, и Жозефина, шедшая к себе домой, так закашлялась, что в дверях пошатнулась, побагровела, оперлась на свой туго спеленутый зонтик, узкий, как черная трость.
В комнате уже было темно. Когда она зажгла лампу, осветились ее руки, худые, обтянутые глянцевитой кожей, в старческих веснушках, с белыми пятнышками на ногтях.
Жозефина разложила на столе свои покупки, сбросила пальто и шляпу на постель, налила воды в стакан и, надев пенсне с черными ободками, — от которых темно-серые глаза ее стали строгими под густыми, траурными бровями, сросшимися на переносице, — принялась красить яйца. Но оказалось, что акварельный кармин почему-то не пристает, надо было, пожалуй, купить какой-нибудь химической краски, да она не знала, как спрашивать, постеснялась объяснить. Подумала: не пойти ли к знакомому аптекарю, заодно достала бы аспирину. Тело было так вяло, от жара ныли глазные яблоки; хотелось тихо сидеть, тихо думать. Сегодня у русских страстная суббота.
Когда-то на Невском проспекте оборванцы продавали особого рода щипцы. Этими щипцами было так удобно захватить и вынуть яйцо из горячей темно-синей или оранжевой жидкости. Но были также и деревянные ложки; легко и плотно постукивали о толстое стекло стаканов, в которых пряно дымилась краска. Яйца потом сохли по кучкам — красные с красными, зеленые с зелеными. И еще иначе расцвечивали их : туго обертывали в тряпочки, подложив бумажку декалькомани, похожую на образцы обоев. И после варки, когда лакей приносил обратно из кухни громадную кастрюлю, так занятно было распутывать нитки, вынимать рябые, мраморные яйца из влажных, теплых тряпок; от них шел нежный пар, детский запашок.
Странно было старой швейцарке вспоминать, что, живя в России, она тосковала, посылала на родину, друзьям, длинные, меланхолические, прекрасно написанные письма о том, что она всегда чувствует себя лишней, непонятой. Ежедневно после завтрака ездила она кататься с воспитанницей Элен в широком открытом ландо; и рядом с толстым задом кучера, похожим на исполинскую синюю тыкву, сутулилась спина старика-выездного, — золотые пуговицы, кокарда. И из русских слов она только и знала, что: кутчер, тиш-тиш, нитчего...
Петербург покинула она со смутным облегчением, — как только началась война. Ей казалось, что теперь она без конца будет наслаждаться болтовней вечерних друзей, уютом родного городка. А вышло как раз наоборот: настоящая ее жизнь — то есть та часть жизни, когда человек острее и глубже всего привыкает к вещам и к людям, — протекла там, в России, которую она бессознательно полюбила, поняла и где нынче Бог весть что творится... А завтра — православная Пасха.
Жозефина Львовна шумно вздохнула, встала, прикрыла плотнее оконницу. Посмотрела на часы, — черные, на никелевой цепочке. Надо было все-таки что-нибудь сделать с яйцами этими: она предназначила их в подарок Платоновым, пожилой русской чете, недавно осевшей в Лозанне, в родном и чуждом ей городке, где трудно дышать, где дома построены случайно, вповалку, вкривь и вкось вдоль крутых угловатых улочек.
Она задумалась, слушая гул в ушах, потом встрепенулась, налила в жестяную банку пузырек лиловых чернил и осторожно опустила туда яйцо.
Дверь тихо отворилась. Вошла, как мышь, соседка, м-ль Финар — тоже бывшая гувернантка, — маленькая, худенькая, с подстриженными, сплошь серебряными волосами, закутанная в черный платок, отливающий стеклярусом. Жозефина, услыша ее мышиные шажки, неловко прикрыла газетой банку, яйца, что сохли на промокательной бумаге:
— Что вам нужно? Я не люблю, когда входят ко мне так...
М-ль Финар боком взглянула на взволнованное лицо Жозефины, ничего не сказала, но страшно обиделась и молча, все той же мелкой походкой, вышла из комнаты.
Яйца были теперь ядовито-фиолетового цвета. На одном — непокрашенном она решила начертить две пасхальных буквы, как это всегда делалось в России. Первую букву «Х» написала хорошо, — но вторую никак не могла правильно вспомнить, и в конце концов вышло у нее вместо «В» нелепое кривое «Я». Когда чернила совсем высохли, она завернула яйца в мягкую туалетную бумагу и вложила их в кожаную свою сумку.
Но какая мучительная вялость... Хотелось лечь в постель, выпить горячего кофе, вытянуть ноги... Знобило, кололо веки... И когда она вышла на улицу, снова сухой треск кашля подступил к горлу. На дворе было пустынно, сыро и темно. Платоновы жили неподалеку. Они сидели за чайным столом, и Платонов, плешивый, с жидкой бородкой, в саржевой рубахе с косым воротом, набивал в гильзы желтый табак, — когда, стукнув в дверь набалдашником зонтика, вошла Жозефина Львовна.
— А, добрый вечер, Mademoiselle...
Она подсела к ним, безвкусно и многословно заговорила о том, что завтра — русская Пасха. Вынула по одному фиолетовые яйца из сумки. Платонов приметил то, на котором лиловели буквы «Х. Я.», и рассмеялся.
— Что это она еврейские инициалы закатила...
Жена его, полная дама со скорбными глазами, в желтом парике, вскользь улыбнулась; равнодушно стала благодарить, растягивая французские гласные. Жозефина не поняла, почему засмеялись. Ей стало жарко и грустно. Опять заговорила; чувствовала, что говорит совсем не то, — но не могла остановиться:
— Да, в этот момент в России нет Пасхи... Это бедная Россия. О, я помню, как целовались на улицах. И моя маленькая Элен была в этот день как ангел... О, я по целым ночам плачу, когда думаю о вашей прекрасной родине...
Платоновым было всегда неприятно от этих разговоров. Как разорившиеся богачи скрывают нищету свою, становятся еще горделивее, неприступнее, так и они никогда не толковали с посторонними о потерянной родине, и потому Жозефина считала втайне, что они России не любят вовсе. Обычно, когда она приходила к ним, ей казалось, что вот начнет она говорить со слезами на глазах об этой прекрасной России, и вдруг Платоновы расплачутся и станут тоже вспоминать, рассказывать, и будут они так сидеть втроем всю ночь, вспоминая и плача, и пожимая друг другу руки.
А на самом деле этого не случалось никогда... Платонов вежливо и безучастно кивал бородкой, — а жена его все норовила расспросить, где подешевле можно достать чаю, мыла.
Платонов принялся вновь набивать папиросы; жена его ровно раскладывала их в картонной коробке. Оба они рассчитывали прилечь до того, как пойти к заутрене — в греческую церковь за углом... Хотелось молчать, думать о своем, говорить одними взглядами, особыми, словно рассеянными улыбками, о сыне, убитом в Крыму, о пасхальных мелочах, о домовой церкви на Почтамтской, а тут эта болтливая сентиментальная старуха с тревожными темно-серыми глазами, пришла, вздыхает, и так будет сидеть до того времени, пока они сами не выйдут из дому.
Жозефина замолкла: жадно мечтала о том, что, быть может, ее пригласят тоже пойти в церковь, а после — разговляться. Знала, что накануне Платоновы пекли куличи, и хотя есть она, конечно, не могла, слишком знобило, — но все равно, — было бы хорошо, тепло, празднично.
Платонов скрипнул зубами, сдерживая зевок, и украдкой взглянул себе на кисть, на циферблат под решеточкой. Жозефина поняла, что ее не позовут. Встала.
— Вам нужно немного отдыха, мои добрые друзья. Но до того, как уйти, я хочу вам сказать...
И, близко подойдя к Платонову, который встал тоже, — она звонко и фальшиво воскликнула:
— Кристосе Воскресе.
Это была ее последняя надежда вызвать взрыв горячих сладких слез, пасхальных поцелуев, приглашенья разговеться вместе... Но Платонов только расправил плечи и спокойно засмеялся.
— Ну вот видите, Mademoiselle, вы прекрасно произносите по-русски...
Выйдя на улицу, она разрыдалась — и шла, прижимая платок к глазам, слегка пошатываясь и постукивая по панели шелковой тростью зонтика. Небо было глубоко и тревожно: смутная луна, тучи, как развалины. У освещенного кинематографа отражались в луже вывернутые ступни курчавого Чаплина. А когда Жозефина проходила под шумящими, плачущими деревьями вдоль озера, подобного стене тумана, то увидела: на краю небольшого мола жидко светится изумрудный фонарь, а в черную шлюпку, что хлюпала внизу, влезает что-то большое, белое... Присмотрелась сквозь слезы: громадный старый лебедь топорщился, бил крылом, и вот, неуклюжий, как гусь, тяжко перевалился через борт; шлюпка закачалась, зеленые круги хлынули по черной маслянистой воде, переходящей в туман.
Жозефина подумала — не пойти ли все-таки в церковь? Но так случилось, что в Петербурге она только бывала в красной кирке, в конце Морской улицы, и теперь в православный храм входить было совестно, не знала, когда креститься, как складывать пальцы, — могли сделать замечание. Прохватывал озноб. В голове путались шелесты, чмоканье деревьев, черные тучи, — и воспоминанья пасхальные — горы разноцветных яиц, смуглый блеск Исакия... Туманная, оглушенная, она кое-как дотащилась до дому, поднялась по лестнице, стукаясь плечом о стену, — и потом, шатаясь, отбивая зубами дробь , стала раздеваться, ослабела — и с блаженной, изумленной улыбкой повалилась на постель. Бред, бурный, могучий, как колокольное дыхание, овладел ею. Горы разноцветных яиц рассыпались с круглым чоканьем; не то солнце, не то баран из сливочного масла, с золотыми рогами, ввалился через окно и стал расти, жаркой желтизной заполнил всю комнату. А яйца взбегали, скатывались по блестящим дощечкам, стукались, трескалась скорлупа, — и на белке были малиновые подтеки...
Так пробредила она всю ночь, и только утром еще обиженная м-ль Финар вошла к ней — и ахнула, всполошилась, побежала за доктором:
— Крупозное воспаление в легком, Mademoiselle.
Сквозь волны бреда мелькали: цветы обоев, серебряные волосы старушки, спокойные глаза доктора, — мелькали и расплывались, — и снова взволнованный гул счастья обдавал душу, сказочно синело небо, как гигантское крашеное яйцо, бухали колокола и входил кто-то, похожий не то на Платонова, не то на отца Элен, — и, входя, развертывал газету, клал ее на стол, а сам садился поодаль — и поглядывал то на Жозефину, то на белые листы, со значительной, скромной, слегка лукавой улыбкой. И Жозефина знала, что там, в этой газете, какая-то дивная весть, но не могла, не умела разобрать черный заголовок, русские буквы, — а гость все улыбался и поглядывал значительно, и казалось, что вот-вот он откроет ей тайну, утвердит счастье, что предчувствовала она, — но медленно таял человек, наплывало беспамятство — черная туча...
И потом опять запестрели бредовые сны, катилось ландо по набережной, Элен лакала с деревянной ложки горячую яркую краску, и широко сияла Нева, и Царь Петр вдруг спрыгнул с медного коня, разом опустившего оба копыта, и подошел к Жозефине, с улыбкой на бурном, зеленом лице, обнял ее, поцеловал в одну щеку, в другую, и губы были нежные, теплые, — и когда в третий раз он коснулся ее щеки, она со стоном счастия забилась, раскинула руки — и вдруг затихла.
Рано утром, на шестой день болезни, после кризиса, Жозефина Львовна очнулась. В окне светло мерцало белое небо, шел отвесный дождь, шелестел, журчал по желобам.
Мокрая ветка тянулась вдоль стекла, и лист на самом конце все вздрагивал под дождевыми ударами, нагибался, ронял с зеленого острия крупную каплю, вздрагивал опять, и опять скатывался влажный луч, свисала длинная, светлая серьга, падала...
И Жозефине казалось, что дождевая прохлада течет по ее жилам, она не могла оторвать глаза от струящегося неба — и дышащий, млеющий дождь был так приятен, так умилительно вздрагивал лист, что захотелось ей смеяться, смех наполнил ее, — но еще был беззвучным, переливался по телу, щекотал нёбо — вот-вот вырвется сейчас...
Что-то зацарапало и вздохнуло, слева, в углу комнаты... Вся дрожа от смеха, растущего в ней, она отвела глаза от окна, повернула лицо: на полу ничком лежала старушка в черном платке, серебристые подстриженные волосы сердито тряслись, она ерзала, совала руку под шкаф, куда закатился клубок шерсти. Черная нить ползла из-под шкафа к стулу, где остались спицы и недовязанный чулок.
И, увидя черную спину м-ль Финар, ерзающие ноги, сапожки на пуговицах, — Жозефина выпустила прорывающийся смех, затряслась, воркуя и задыхаясь, под пуховиком своим, чувствуя, что воскресла, что вернулась издалека, из тумана счастия, чудес, пасхального великолепия.
Впервые опубликовано: «Русское эхо» (Берлин), 12 апреля 1925 г.

Как изобретение синей краски изменило историю искусства

Чудесный, волшебный, синий — синий, королевский синий, ультрамарин: в эпоху Возрождения это были названия для наиболее ценного пигмента — лазурита, полученного из полудрагоценного минерала. 

Счастливые любовники, 1760-65, Фрагонар
Добыча и переработка минерала с шестого века велась почти исключительно в Афганистане, импортированный на европейские рынки через Венецию, он стоил в золоте пятикратно своему весу. Лазурит использовали экономно, и часто его берегли для богатых покровителей, а покупать могли наиболее процветающие художники.
Посмотрите на этот роскошный натюрморт, написанный в середине 17-го века французом Paul Liegeois. На первом плане королевская синяя драпировка — художник достиг потрясающего эффекта! Тонкий слой ультрамарина лег на слой белого свинца. Когда свет проникает в тонкую голубую глазурь, белая отражает его обратно, усиливая глубокий синий тон.
Мы часто воспринимаем как должное ослепительный спектр цветов в старых картинах. Ранние шедевры Ренессанса полны драгоценных глубоких оттенков.

Вертумн и Помона (1740) Буше
Художники маньеризма, например Бронзино, использовали шокирующие сочетания цветов, лежащие за пределами натуралистического восприятия. Грандиозные художники эпохи барокко — такие, как Караваджо, подчеркивали яркие оттенки драматическими темными тенями. Они максимизировали свое визуальное воздействие, несмотря на ограниченный диапазон натуральных цветов. И всегда синий цвет был особенно ценен.

Аньоло Бронзино

Но в один прекрасный исторический момент все изменилось: в конце эпохи барокко появилась краска — прусская синяя, берлинская лазурь. Это получилось случайно, в результате «производственной ошибки».


Генрих Дисбах, производитель краски, спешил сделать партию красного пигмента. Его получали из вареных кошениль насекомых, квасцов, сульфата железа, и калийных удобрений. Но что-то не задалось и когда Дисбах пришел утром в мастерскую, он обнаружил вместо красного синее вещество глубокого оттенка. Дисбах и алхимик Диппель, с которым он работал, быстро поняли коммерческий потенциал своей «ошибки», и мгновенно наладили производство нового пигмента и его продажу художникам при прусском дворе.

Портрет графини Терезы, Кински, 1793, Мария-Луиза Виже-Элизабет-Лебрен
Теперь художники смогли смешивать гораздо более широкий спектр цветов на своих палитрах. Они экспериментировали с цветными гармониями, создавая иллюзии глубины в новых оттенках.

Прусский синий был создан в алхимической «лаборатории» в нужное время. Он резонировал распространение грандиозного научного откровения и катализировал целое новое направление в выражении чувств и восприятии мира человека.

Сена в Шарантон 1874, Жан-Батист Гийомен